Генрих писал(а):
Eugenet писал(а):
Нет, как раз в данном случае с Вашей стороны действуют механизмы вытеснения и отрицания. Легко все спихнуть на "коварных религиозных людей", когда неспособен смело посмотреть в лицо собственного духовного вакуума. Еще есть такой механизм психологической защиты - рационализация (басню Крылова о лисе и винограде помните: лиса, не сумев дотянуться до гроздьев винограда, уходит, обьяснив себе, что он, мол, все равно еще зеленый). Когда в душе нет любви - приходит агрессия, которая толкает к тому, чтобы во всем видеть "нестыковочки", вместо того чтобы хорошенько заняться своим развитием.
Спасибо за Ваш своевременный диагноз. Но в нем видна какая-то проблема раздвоенности личности - вот православие, а вот - наука психология. Тяжело их объединить в одном... диагнозе, но если очень постараться, то... может и получится?
Успехов Вам!
По этому поводу предлагаю ознакомиться с выдержками из работ современного ученого (доктор психологических наук, член-корреспондент АПН Украины, психотерапевт международного класса, супервизор международных программ обучения психотерапии) А.Ф.Бондаренко. Из личного знакомства знаю, что человек не верующий. Но об исторической роли православия пишет так (извиняюсь за размер, я попытался как можно сократить, но чтобы при этом не потерялся смысл):
Бондаренко А.Ф «Психологическая помощь: теория и практика»
"Дух. Предельно широкое по смыслу и глубине слово “дух” встречается уже на первых страницах Библии в своих двух определениях: Дух Божий и дух человеческий. На страницах Нового Завета возникает Дух Святой — синоним духа божественного. В русской философии понятие “дух” и образованное от него понятие “духовный” сохраняли свою двоякость. В одном, более узком смысле, “дух” и “духовность” наполнены сугубо религиозным содержанием; дух понимается как нетварное, исходящее от Бога высшее начало всего. Соответственно “духовность” и “духовный” означают исходящий от Бога, Боговдохновенный, Богодухновенный, Божественный, следовательно, святой, чистый, непорочный, всеединый (С. Н. Булгаков, Л. П. Карсавин, В. С. Соловьев, П. А. Флоренский). В другом, более широком смысле, дух и духовность понимаются и трактуются как человеческая сущность, как качественно иной уровень душевной жизни, раскрывающий способность и сознание человеком его способности прикоснуться к превышающим его нетленным реальностям истины, добра, красоты, Бога. Согласно этому пониманию, дух человеческий есть “форма форм”, способная творить различные формы — искусство, науку, государство и т.п. Человек способен жить на основе веры, любви, совести, надежды, справедливости (М. М. Бахтин, В. В. Розанов, С. Л. Франк). С указанных позиций поддержание в человеке этой способности, восстановление ее посредством любящего, личностного, “участного” и творящего отношения — общения-поступка и есть сущность психологической помощи. Таким образом, понятия “дух”, “духовность” для психолога-психотерапевта есть далеко не отвлеченные понятия, а непосредственная практика работы в многообразных пределах его глубины и содержания.
На наш взгляд, антагонизма между двумя различиями в трактовке понятия не существует. Наоборот, эти различия находятся в отношениях дополнительности. И точно так же, как священник должен знать, когда направить прихожанина к психотерапевту, так и психолог-психотерапевт обязан понимать, когда следует направлять клиента к священнику.
Человек. Восходящее к философии В. С. Соловьева, антропоцентрической по своему характеру, представление о человеке трактует последнего как вершину творения. Согласно В. С. Соловьеву, совершенный человек явился в Христе, втором Адаме. В самом же человечестве разделяется два уровня развития: природный и божественный. Природное человечество стремится к улучшению своей жизни и совершенствованию ее, возвышаясь до идеи бездуховного совершенства. Духовное человечество, рожденное от Бога, принимает это безусловное совершенство как универсальное начало бытия всего мира и стремится осуществить его во всей возможной полноте (Лосский Н. О.). Отсюда же, по-видимому, замечательная идея Б. П. Вышеславцева о том, что
любой редукционизм, сведение высшей ступени бытия к низшей, возвышенного в человеке к низшим формам его бытия есть ошибка. Сознательное же применение такого метода — попросту спекуляция на понижение” (см. Вышеславцев Б. П.) и даже более — пафос профанации. “Сущность профанации состоит в сведении всего к низшим мотивам: религия есть страх и корысть жрецов; любовь есть сексуальность. В результате — нет ничего святого, и отсюда — последний шаг: приятие преступления” (там же, с. 219). Для теории и практики психологической помощи чрезвычайную ценность имеют представления и идеи русской классической философии от П. Д. Юркевича до Б. П. Выше славцева о том, что низкие (например, эгоистические) стремления в человеке есть далеко не все его стремления. Что человек только тогда живет полноценной жизнью, когда его жизнь соответствует возвышенной идее совестливого, добродетельного, ответственного, свободного, богоподобного бытия. Более того, как раз самое высшее, благородное, драгоценное и есть самое хрупкое и уязвимое. В этом-то и состоит трагизм бытия. Вершина и предел трагизма — в торжестве зла и унижении добра.
Но здесь и выход — трагизм открывает человеку возможность подлинной свободы выбора, прометеевское сознание мужества и долга, любви и веры, искупления и святости.
Высшее подтверждение ценности человека мы находим в трудах Льва Шестова, в антроподицее П. А. Флоренского, его цикле работ, посвященных утверждению, оправданию человека как меры всех прочих масштабов, как существа бытийного, телеологического и символического, как “твари, корнями уходящей в горнее”, существа, обладающего свободой и правом последнего суждения, возвышающего его над мертвыми необходимостями, чуждыми в своей слепой безусловности истинами безличного мира."
Бондаренко А.Ф. «Понятийный тезаурус этического персонализма…»
"Методика и процедура исследования
В поисках ответа на эти вопросы нами было предпринято психосемантическое исследование обширного массива текстов, отражающих православную богословскую традицию (5-томник сочинений святых отцов, известный под названием «Добротолюбие», в частности, труды Антония Великого, Макария Великого, Аввы Зосимы, Иоанна Лествич-ника, Григория Синаита, Григория Паламы, Каллиста и Игнатия Ксан-фопулов, Нила Синайского и Аввы Исайи), а также труды выдающихся представителей русской классической философии (Г.С. Сковороды, П.Д. Юркевича, К.Н. Леонтьева, П.А. Кропоткина, Н.Я. Данилевского, П.А. Флоренского, Н О. Лосского, Н.Ф. Федорова, В.В. Розанова, Ф.А. Степуна и др.) - объем выборки составил около миллиона слов (942236).
С целью выявления тех основных понятий, в которых отражается и воплощается принципиальное отличие человека в соответствии с духом русского его понимания, мы прибегли к сочетанию метода контент-анализа (русских религиозных и философских текстов) с одновременным вычленением неких базисных семантических категорий, что позволяет формализовать содержание и таким образом осуществить сравнение различных дискурсов (текстов)'.
Вышеуказанные тексты были проанализированы по таким параметрам контент-анализа: число лексем в тексте, лексическое разнообразие (соотношение количества лексем и общего количества слов), средняя длина слова, средняя длина предложения, грамматическая сложность текста (соотношение числа знаков препинания внутри предложения и количества предложений), наиболее частотные слова, ключевые слова и словосочестания, эмоционально-лексические оттенки текстов; группы лексических категорий «потребности», «мотивы», «ценности», «валентность», «акцентуации», «репрезентативные системы», «виды деятельности», «формы предъявления информации», «логика изложения событий», «центр внимания»; а также лексические категории, выделенные на основе семантического содержания исследуемых текстов (такие, как «душа», «бог», «жизнь», «любовь» и др.).
Собственно говоря, выделение глубинных семантических структур на основе их частотных связей в рамках текста и составляет метод тезауруса. Ведь «тезаурус, - как отмечает В. Ф. Петренко, - представляет собой сеть ключевых понятий, объединенных содержательными же (семантическими) связями».
Результаты
Выделение базисных категорий в текстах византийских богословов, определивших аксиологическое содержание русской религиозной культуры, позволило конституировать преобладание следующих ценностных категорий: Бог, господь, душа, сердце, дух, ум, тело, жизнь, смирение, страсть, грех, святость, молитва, доброта, правда, любовь, познание, свет, духовность, человек, истина, радость.
В трудах представителей классической русской философии наряду с указанными категориями наиболее частотны: бытие, личность, народ, Русь, Россия, общество, идея, свобода, деятельность, государство, славянство, религия, христианство, мир, культура, наука.
Категории, общие для эти двух разновидностей текстов следующие: разум, мораль, жизнь, любовь, душа и дух, синтезированные в базисных словосочетаниях: «умная душа», «этическая (нравственная) ценность», которые в единстве и приводя: человека к спасению, а человечество - к развитию. Обращает на себя внимание тот, факт, что семантика философских текстов продолжает заданную семантику религиозных, просто распространяя ее на социум.
При этом базисные понятия «жизнь», «дух», «душа», «радость» выступают как этические ценности, сопрягающиеся с понятиями «любовь», «свет», и «Бог». Что касается категории «духовность», она, несомненно, является центральной этической ценностью. Ценностью, в которой человек испытывает истинную внутреннюю потребность и которая является сущностной чертой человека.
Поразительны при этом и эмоционально-лексические параллели в оценке текстов византийских богословов и русских философов. Так, на базисном лексическом уровне, т.е. на уровне аксиоматических понятий проанализированные тексты характеризуются следующими свойствами: доброжелательность, интеллектуальность, правдивость, самоконтроль, независимость, экстраверсия, утонченность и необычность.
Факторизация методом главных компонент массива проанализированных философских текстов показала, что совокупность факторов, охватывающих 67,5% дисперсии, отражает следующие детерминанты русского богословского дискурса: «логичность и последовательность» (главный фактор), «безнравственность и нравственность личностного бытия» (второй частный фактор), власть любви как независимость от недоброжелательности» (третий частный фактор) и «познание как высшая ценность деятельности» (четвертый частный фактор).
Факторизация массива богословских текстов позволила вычленить такие четыре главных фактора: «доброжелательная интеллектуальность и правдивость» (главный фактор), «власть молитвы как этической ценности» (второй главный фактор), «греховность человеческой души» (третий частный фактор), «святость как сложность для изложения» (четвертый частный фактор) (факторы охватывают 74,5% дисперсии).
Совокупная факторизация всего массива текстов, воплощающих в себе русскую ментальность, позволила выделить четыре независимых фактора, описывающих 66,5% всей дисперсии: «логическая последовательность» (главный фактор), «ценность познания как деятельности, власти и независимости» (второй частный фактор), «безусловная нравственная ценность любви» (третий частный фактор) и «долг как божественная сущность человека» (четвертый частный фактор).
Обсуждение результатов
Уже предварительные итоги этого исследования, в самом начале которого мы находимся, позволяют сделать ориентировочные предположения, касающиеся специфики именно русских религиозных и философских подходов к трактовке человека и человеческого назначения в мире, во главу которых выносятся прежде всего не гносеологические (в отличие от западной традиции), а онтологические и аксиологические понятия. Говоря языком современной фундаментальной науки, русская философская традиция в трактовке человека отдает предпочтение не «гнозису», а «ноэзису», т.е., по В.И. Вернадскому, процессам, соответствующим не эмпирическим, а универсальным принципам бытия Вселенной. Иными словами, принципиальная идея сущности человека и человечества постулируется не на основе только констатирующего познания, а на основе выстраивания ноэтического постижения жизни, в которой познание ведет к созиданию новых форм бытия.
Безусловно, очень сложно передать многообразнейшие связи и тонкости богатства всей семантической структуры, в которой воплощена ментальность русского этноса. Однако очевидным является факт, что ключевые дескрипторы этой социокультурной галактики совершенно незнакомы нашим психологам. И вот они (мы) наивно пытаемся ввести принципы протестантского релятивизма в абсолютистскую ткань русского, этического по своей сути сознания.
Пытаемся либо подменить безусловную по природе ценность любви как атрибута жизни «умного тела», трансцендирующего себя и жизнь социума через воплощаемые в нем ценностные смыслы, редукционистским и глубоко неверным приписыванием определяющей роли сексуальности либо пресловутой роли личной (индивидуалистической в сущности) «свободы», не замечая или не понимая главного: тем самым мы лишаем наш собственный социум, наших людей, наших пациентов возможности истинного проживания собственного бытия, предлагая им путь заимствованной жизни, в которой остаются не названными ключевые детерминанты ее смыслового содержания.
Русская философская и, следовательно, научная традиция онтологична и нацелена на распознание сущности. Западная традиция гносеологична и останавливается на видимости. Отсюда упорное желание выглядеть, а не быть, нацеленность на представление (театрализованное и, желательно, транслируемое по ТВ), а не на реальную деятельность, отсюда - стремление уйти от диагноза, т.к. диагноз предполагает сущностное понимание происходящего. Отсюда же - фрагментарная трактовка человека и подхода к человеку...
В то время как свойственные именно русской школе подходы предполагают целостное отношение к человеку, при котором невозможно расчленить тело и психику, поскольку человек есть именно одушевленное тело («умное тело») или воплощенная в телесной структуре психика (о чем так хорошо писал М. Е. Бурно).
Полученные данные, на наш взгляд, позволяют внести некоторые коррективы в теорию и практику консультативной работы практикующего психолога, работающего с представителями византийского православного ареала восточнославянской культуры.
Во-первых, русский человек вовсе не настолько иррационален, как это принято считать в искусственно поддерживаемых мифах. Следовательно, с нами когнитивная американская психотерапия не работает лишь в тех образцах, которые исходят из чуждой нам (можно предпола¬гать, индивидуально-коммерциализованной) логики. Иными словами, понятие выгоды не является для нас сущностным.
Во-вторых, архетипичной чертой русской ментальноети является все же, скорее всего, созерцательность, а не практицизм, поскольку категории деятельности, власти и независимости объединены в единый конструкт с ценностью познания.
В-третьих, для нас именно любовь, а не, скажем, свобода представляет абсолютную и высшую нравственную ценность. При этом сущностью человека в нашем понимании, божественной, т.е. высшей мыслимой сущностью, является долг. Не могу не отметить в этой связи, насколько явственно в этом моменте наблюдается совпадение в трактовке, скажем, Дж. Аптором, автором теории реверсивности психики, свободы как негативистского состояния, а долженствования - как состояния конструктивного и, в его американизированной терминологии, - конформистского. А в нашей, русской терминологии - коллективистского.
Именно эти, нередуцируемые социокультурные свойства русского человека и являются подлинным содержанием и предметом отечественных традиций и перспектив..."
(Выделения произведены мной)
Как видим картина-то далека от "рабства" (о рабстве чаще говорят, когда обсуждают, что человека создали боги для своих нужд, т.е. прислуживания и эксплуатации - так что как-то не вяжется "мы - не рабы, рабы - не мы" с господствующей здесь гипотезой). Наоборот - постулируется свобода выбора (только осознанного, личностного выбора), основанного на глубоком понимании и участливом отношении к человеку (т.е. к ближнему).
Совместное жительство, без постулирования гуманистических ценностей в какой-либо форме (в данном случае в форме религиозного учения) приводит
именно к действию закона выживания, и редуцирования человека до животного.
Еще раз извиняюсь за длину текста.